Пабло Пикассо: чудесная катастрофа

Париж, Монмартр в мае. Уличные художники на площади Тертр и рисуют японских туристов. Мало что осталось от славы и духа квартала художников, в котором жили Ренуар и Ван Гог и где находилось ателье Пикассо.

Несколькими улицами дальше сидит в своем ателье известнейшая свидетельница художественной истории: красное платье, стрижка с челкой, над живыми глазами знаменитые брови «домиком», которыми так восхищался Матисс.
Это художница Франсуаза Жило, прожившая с Пикассо десять лет. «Катастрофа, – говорит она о художнике, – но чудесная катастрофа!» Многие знают фото, на котором Пабло Пикассо держит над ней солнцезащитный зонтик. Между тем ей 90 лет. По сравнению с изящной фигурой у нее сильные руки. Писать картины – это труд, и она все еще каждый день пишет.
Зюддойче Цайтунг Мэгэзин (ЗЦМ): Мадам Жило, Вы были в течение десяти лет возлюбленной и музой Пабло Пикассо и, кроме того, являетесь матерью его детей Клода и Паломы. В жизни Пикассо было много женщин. Для многих из них жизнь закончилась плохо.


Франсуаза Жило (ФЖ): Не правда ли? Мария-Тереза Вальтер повесилась, Жаклина Рок застрелилась, Ольга Хохлова и Дора Маар сошли с ума. Только я все еще цвету!
ЗЦМ: В Вашей книге «Жизнь с Пикассо» Вы цитируете его слова: «Всякий раз, когда у меня появлялась новая женщина, я должен был сжечь ее предшественницу. Тогда я бы освободился от нее».
ФЖ: Пабло говорил, что так он, может быть, мог бы вернуть свою молодость. Между нами было 40 лет разницы, и сама мысль о том, что одна из женщин могла бы его пережить, его бесила. При этом он даже в преклонном возрасте был еще невероятно жизнестойким. Он мне говорил: «Ты не проживешь так долго, как я».
ЗЦМ: Сегодня Вам 90 лет. Вы выставляетесь в Америке, Франции и Германии и производите на других впечатление уставшего человека. Вы прожили дольше Пикассо на двенадцать месяцев.
ФЖ: Он сказал бы, что это доказывает то, что он недостаточно заставлял меня страдать.
ЗЦМ: Для него существовали лишь два типа женщин: богини и половики для вытирания ног. К какой категории для него принадлежали Вы?
ФЖ: Я вам расскажу одну историю. Когда я была беременна Паломой, Пабло поехал на конгресс мира в Варшаву. Он хотел побыть там лишь пару дней и обещал мне писать каждый день. Вместо этого он сочинил своему шоферу телеграмму, что будет отсутствовать четыре недели. Когда он вернулся, то спросил меня с ухмылкой, радуюсь ли я его возвращению. Тогда я дала ему пощечину. По крайней мере, на этот раз я была богиней. С тех пор он писал мне каждый день, когда отсутствовал.
ЗЦМ: Вы описали Пикассо как чудовищного собственника. Он хотел, чтобы Вы носили вуаль и длинное черное платье, почти как мусульманская бурка. Почему?
ФЖ: Можно сказать, что он был как Талибан. Или вспомните испанскую инквизицию – люди в Испании имеют склонность к садизму. В любом случае, садизм Пикассо был очень важной составляющей его личности. Когда я ему полушутя сказала, что он дьявол, он посмотрел на меня колючим взглядом василиска и ответил: «А ты ангел из пекла, и поэтому моя поданная, я заклеймлю тебя». Потом он поднес свою сигарету к моей щеке, но я не сделала ему одолжения, даже не моргнула глазом. В конце концов он сказал – нет, я хочу на тебя, может быть, еще раз взглянуть.
ЗЦМ: Когда Пикассо хотел представить Вас Матиссу, Вы осмелились одеться пестро.
ФЖ: Я надела блузу цвета мальвы и зеленые брюки, потому что знала по его живописи, что эти цвета должны ему понравиться. Матисс принял этот скрытый юмор и сделал так, как будто не догадывался о нашей связи. Он сказал Пабло, что хочет писать мой портрет: туловище синим, а волосы зелеными. Как только мы опять сели в машину, Пабло выругался: «Как он осмелился захотеть писать твой портрет? Это делаю я». При этом мы были вместе уже три года, а Пабло, кроме одной литографии, еще ни одного моего портрета не создал.
ЗЦМ: Каковы были отношения между двумя важнейшими художниками вашего времени?
ФЖ: Это была дружба. Матисс был на пару лет старше и относился к Пикассо по-отечески, и Пабло не возражал. Он признавал различие. Матисс пошутил однажды, что они как Северный и Южный полюсы. Он происходил из северной Франции, а Пикассо из южной Испании. На это Пабло сказал: «Верно, я – Южный полюс, потому что он холодней».
ЗЦМ: Встречи двух гениев, кажется, всегда требуют больших дипломатических усилий. Какая атмосфера царила на этих встречах?
ФЖ: Говорили мало, они взаимно присматривались друг к другу. Матисс и Пикассо имели собственное представление о верховенстве. Они были двумя значительнейшими гениями своего времени, двумя главными столпами храма. Мы всегда говорили
о Республике искусства, в которой каждый равен; но это не соответствует действительное. В этой Республике одни более равны, чем другие.
ЗЦМ: Вскоре после Вашей встречи с Матиссом Пикассо рисовал Вас как цветок с синим стеблем и зелеными листьями. Как можно теперь увидеть на нью-йоркской выставке «Пикассо и Франсуаза Жило», после этого он снова и снова писал Ваши портреты: как дерево в зимнем ландшафте или в борьбе с большой собакой. Почему же Вы рядом с ним больше ничего не писали?
ФЖ: Потому что это было неуместно. Я знала, что в его присутствии не смею занимать много пространства. И холсты велики, поэтому я только делала рисунки, пока жила с ним.
ЗЦМ: Когда Вы спустя семь лет покинули Пикассо, предсказывал ли он Вам, что люди будут Вами интересоваться только из-за него?
ФЖ: Ах, знаете, я его покинула в 1953 году, значит, накануне 60-летия, и с тех пор я делала то, что хотела. Между произведениями Пикассо и моими существовали стилистические аналогии, это верно. Но то же самое я могла бы сказать о Матиссе или Браке. Я очень люблю также ранний итальянский Ренессанс. В живописи у нас нет родителей, только предшественники.
господствующее положение? На последнем аукционе Кристи в Нью-Йорке соотношение было одиннадцать к одному. Самую дорогую послевоенную картину «Оранжевое, красное, желтое» Марка Ротко оценили в 86,9 миллиона долларов, а самую дорогую картину художницы- женщины, Луизы Буржуа, – лишь в 10,7 миллиона.
ФЖ: Это верно, что женщины получают меньше денег за свое искусство. Даже сегодня в галереях выставляются больше художники-мужчины, чем женщины. Но отчасти мы, женщины, в этом виноваты. Мы всегда нарциссичны, гораздо больше, чем мужчины. И мы слишком редко отваживаемся быть самими собой и не соглашаться с ограничениями.
ЗЦМ: Но именно Пикассо и был чудовищным Нарциссом.
ФЖ: Он имел равным образом также и женственные черты.
ЗЦМ: Были ли Вы всегда мужественной женщиной?
ФЖ: Да, чувство страха мне было неведомо. Когда мне было 13 лет, я стояла на высоком балконе и кто-то крикнул, чтоб я прыгнула вниз. Тогда я прыгнула и сломала себе ногу. Но я прытула. Если меня провоцируют, то я реагирую: вперед с полной силой! Мои родители всегда хотели сына, а вместо этого получили меня. Поэтому я должна была развивать тело и дух, как юноша. С детства мои силы крепли благодаря конному спорту, лыжам и плаванию. Это помогло мне избавиться от страха. Позже мои родители сожалели об этом, потому что их я тоже перестала бояться.
ЗЦМ: Ваш отец настаивал на том, чтобы Вы изучали право. Как, несмотря на это, Вам удалось стать в соответствии со своими желаниями художницей?
ФЖ: Сначала я изучала философию и потом начала заниматься правом. Париж уже был оккупирован немцами, когда я вместе с однокашниками 11 ноября 1940 года шла к Триумфальной арке, чтобы возложить цветы на могилу Неизвестного солдата. Нас арестовали, и мое имя было внесено в список заложников. Если бы в моем квартале убили одного немецкого солдата, то немцы расстреляли бы 50 французов из этого списка. В течение трех месяцев каждый день я должна была отмечаться в комендатуре. Я ускользнула от этой процедуры, лишь когда сказала, что больше не изучаю право. По какой-то причине немцы ненавидели студентов-юристов. Затем я сказала, что я художник моды. Тогда они меня оставили в покое. С тех пор я каждый день рисовала.
ЗЦМ: Тогда в оккупированном Париже Вы познакомились с Пикассо.
ФЖ: Был 1943 год, и, несмотря на то, что наша история имеет начало и конец, это была величайшая страсть в моей жизни. Никогда больше я так ярко не жила и не любила, наша связь вписана в меня огненными буквами.
ЗЦМ: Париж был оккупирован, и Ваши родители из-за занятий живописью хотели Вас лишить наследства. Действительно ли Вам казалось правильным связаться с художником старше Вас на 40 лет, который имел одновременно еще двух любовниц и сумасшедшую жену, которые его преследовали?
ФЖ: Я с самого начала предчувствовала, что ничего путного из этого не выйдет. И пока мы не жили совместно, наши отношения были действительно хорошими. Но Пабло хотел, чтобы я переехала к нему, и через три года я так и сделала. Жить с ним вместе означало полностью отдать себя его власти, причем власти человека такого сильного, что иногда это казалось невыносимым. Я знала, что это должно привести к катастрофе, но к катастрофе, которая вознаградилась бы жизнью.

ЗЦМ: Не было ли Вам скучно с Пикассо?
ФЖ: По утрам, а именно до двух часов дня, Пабло был всегда очень подавленным. Тогда он жаловался, жизнь стала скучной, его ничего не интересует. Зато он был на вершине мира, ужасно капризным, при этом – невероятно талантливым, умным и интеллигентным. можно было так хорошо дискутировать.
ЗЦМ: Верно ли, что он особенно охотно цитировал Гегеля?
ФЖ: Правильно, притом я изучала философию намного больше, чем он. Но поскольку Пабло всю жизнь общался с поэтами и писателями, он мог впитывать их идеи, без того, чтобы действительно их изучать. Великий естествоиспытатель Кювье смог посредством единственной маленькой кости реконструировать целого бронтозавра, а Пабло с малым знанием Гегеля – целый храм мысли. Но ему не нравилось, что я написала это в своей книге.
ЗЦМ: Почему?
ФЖ: Он хотел, чтобы его воспринимали не как мыслителя, а как дикого зверя, как стихийное бедствие. Но, к сожалению, он вообще не был таким, у него была невероятная духовная закомплексованность.
ЗЦМ: Пикассо был полон противоречий: с одной стороны, он был атеист, с другой – принуждал Вас в темном церковном углу принести перед купелью клятву любви. Разве это не ханжество?
ФЖ: Сейчас я вас поймала: Пикассо не был атеистом, он сам был Богом! Знаете, испанцы это любят: отрицать Бога и быть при этом еще более ве-рующими, чем остальные. Они не боятся внутренних противоречий. Пабло охотно вел себя как простой человек, несмотря на то, что издевался над Вламинком, который носил набитые соломой деревянные башмаки. Это он находил примитивным. Одним из его изречений было: художник должен быть слишком беден, чтобы содержать корову, но достаточно богат, чтобы содержать водителя.
ЗЦМ: Если портреты Пикассо и ваши рисунки теперь в Нью-Йорке рассмотреть один рядом с другим, то кажется, что вы оба сквозь эти картины переговариваетесь.
ФЖ: Пабло всегда интересовался тем, что задавал другим вопросы, на которые они не могли ответить. Однажды он спросил меня, что бы я нарисовала, если бы судья приговорил меня к смерти, а спасти меня мог только рисунок. Я ему сказала, что я бы нарисовала совершенный круг. Но круг – это не рисунок, пожаловался он, он думал о голове. нет, возразила я, я разберусь с судьей, которому ты не можешь дать ничего конкретного только нечто, о чем вы не можете дискутировать.
ЗЦМ: За два года до этого Вы нарисовали яростного Пикассо, который засовывал Вам в рот яблоко. Картина называлась «Адам заставляет Еву съесть яблоко». Можно ли сказать, что этой картиной Вы защищались от него?
ФЖ: Да, и я себя действительно глуповато выставила. Это вид моего юмора и самокритики. Тогда Пабло еще ценил юмор, а позже уже нет. Я нахожу чудесным, если можно над собой смеяться, это также может быть целью искусства. Но я познала, что люди с какого-то места жизненного пути не терпят больше никаких возражений. Когда Пабло был моложе, его развлекало, если ему возражали, и он пускался в дискуссии. Но к тому времени, когда я его покинула, он всегда хотел быть только победителем. Вокруг него были лишь те, кто во всем с ним соглашался. Из-за этого его дружба с Жоржем Браком никогда не была тесной, ведь Брак не был «соглашающимся».
ЗЦМ: Пикассо Вас обозначил, как «женщину, говорящую нет».
ФЖ: Он просто не знал никаких возражений. Знаете, Пикассо был когда- то очень одиноким. Тот, кто обладает мировой славой и кому каждый льстит, автоматически становится одиноким. Каждое сказанное им слово падает на землю, и никто его не поднимает. Я думала, что если ему отвечу и возражу, то сделаю для него что-то хорошее и задам ему еще одну загадку, которой он сможет себя занять. Я даже решила всегда иметь наготове ответы на его вопросы, все равно, удачные или нет.
ЗЦМ: Вы единственная женщина, покинувшая Пикассо. Сожалели Вы когда-либо об этом?
ФЖ: Нет, потому что я его не покидала до того момента, пока не убедилась, что это единственно верное решение. Моя жизнь стала действительно невыносимой. Я ждала достаточно долго, также из-за детей. Пабло даже мечтал о третьем, чтобы меня еще больше привязать к себе. Но я этого не хотела. Вместо этого он тогда создал эту скульптуру беременной женщины, которую сейчас можно увидеть на выставке. Мне она тогда не особенно понравилась, а когда я ему это сказала, то он отсек у нее ноги.
ЗЦМ: Пикассо Вам тогда угрожал: никто не покидает такого человека, как я.
ФЖ: И я возражала: подожди только. Потому что это была провокация, и если бы он меня знал немного лучше, то должен был бы понять, что не должен меня так провоцировать. Он думал, что его власть надо мной бесспорна. Его духовный садизм был иногда даже хуже физической жестокости. Из-за этого моя любовь к нему когда-то умерла. Я никого так сильно не любила, как его, но быть рабыней я не хотела. Кроме того, я предчувствовала, что для моих детей было бы хуже, если б я осталась.
ЗЦМ: Заботился ли Пикассо о воспитании ваших детей, Клода и Пало- мы, когда Вы еще жили с ним?
ФЖ: Это было бы катастрофой. Подумайте о его старшем сыне, бедном Пауло, который не получил соответствующего образования. После расставания я забрала моих детей в Париж и позаботилась о том, чтобы они ходили в хорошую школу. Отец видел их только на каникулах, летом или на Рождество.
ЗЦМ: Когда одиннадцать лет спустя появилась Ваша книга, он из мести прервал любые контакты с Вами и детьми – навсегда.
ФЖ: Книга была лишь предлогом. В ней не было ничего, направленного против него, хотя это было так воспринято.
ЗЦМ: Верно ли, что Пикассо даже угрожал бойкотом парижским галеристам, которые выставляли Ваши работы?
ФЖ: Не только это. Его люди старались также, чтобы в газетах появлялась только отрицательная критика на мои работы. Но были исключения: Альберто Джакометти звонил мне все две недели и подбадривал. Все остальные гнались за мной, как собачья свора. Пабло заботился о том, чтобы мне стало тяжело во Франции. Слава Богу, с конца пятидесятых я выставлялась и в других странах.
ЗЦМ: Пикассо даже пробовал запретить Вашу книгу перед судом.

ФЖ: Да, мое издательство и я выиграли первый процесс, потому что я смогла доказать, что все, о чем я написала, верно. Мы также выиграли апелляционную процедуру, так как судья решил, что эта история представляет общественный интерес. И Вы знаете, что тогда произошло? Два года я ничего не слышала о Пабло. На следующий день после объявления приговора он позвонил мне и сказал: «Поздравляю, ты выиграла, и ты знаешь, что я люблю победителей». Это его лучшая сторона. Он будет враждовать с тобой до последней капли крови, но когда все проходит, он признает результат.
ЗЦМ: Все-таки Вы заплатили высокую цену и отправились в изгнание в Америку, где вышли замуж за Джонаса Салка, создавшего вакцину от полиомиелита.
ФЖ: Это было лучшее решение в моей жизни, так как тогда Пикассо и его друзья поставили на карту все, чтобы меня уничтожить. Если бы я здесь осталась, я бы все время потратила на то, чтобы с ними безрезультатно бороться. Я была вынуждена прекратить заниматься живописью и могла бы в конце концов исчезнуть под землей. Тогда я сказала: хорошо, веселитесь, мне все равно, что вы обо мне говорите, я где-то в другом месте.
ЗЦМ: С тех пор Вы каждый год устраивали собственные выставки и уличали Пикассо во лжи.
ФЖ: Живопись для меня – путь исследования великого Неизвестного. Нужно реагировать на мир, быть активным, а не полумертвым. Мы должны жить, пока мы живы.
ЗЦМ: Сожалели ли Вы когда-нибудь о жизни с Пикассо?
ФЖ: Сожаление – это потеря времени. Кроме того, интересней пережить что-то трагическое с особенным человеком, чем вести чудесную жизнь с заурядным. Это ошибка – думать, что можно найти свой мир с посред-ственным человеком. Этот человек тебя тоже разрушит, для этого у него будет много времени.
ЗЦМ: Как Вы это понимаете?
ФЖ: Очень просто, когда эта личность делает твою жизнь неинтересной. Если ты действительно хочешь жить, то должен несколько драматически рисковать, иначе жизнь не вознаградит. Если ты чем-то рискуешь, то переживешь и не хорошие моменты, но прежде всего научишься многому и будешь жить и понимать все больше. Прежде всего, тебе не будет скучно. Это самое худшее: стать скучным.
________________________________
Гея КОГАН, литератор, переводчик (Бремен), по материалам Suddeutsche zeitung
%%anc%%

 

zp8497586rq
zp8497586rq